В мире есть много актеров, которые могут делать то, чего не могу. Недавно в московском театре «Современник» смотрел спектакль «С наступающим». В ней играют Сергей Гармаш и Леонид Ярмольник. Я смеялся до слез. Не знаю, или сумел бы так рассмешить. Когда моложе был — может быть.
Взял около 30 молодых актеров. Страшные трудоголики. Могут сутками сидеть в театре и работать. Всех своих актеров называю детьми. Обращаюсь к ним «сынок», «дочка». Когда ругаешь — толку мало. Есть другие санкции — снятие зарплаты, увольнения. Но за 10 лет работы худруком в театре еще никто не выгнал.
Прощаю все. Это пришло со временем. Кто-то стареет и еще глупее становится, а кто-то — наоборот. Отношу себя к тем, что мудрее. Какие-то проблемы, конфликты на сцене, с режиссером или партнером — иду к нашему замдиректору Даниилу Даниловичу Федоряченко. Ему сейчас 91. Он поддерживает, говорит: «Да, да». И в самом разгаре заканчивает: «Прости ему». Простить — гораздо лучше, чем кого-то наказать.
Талант — не деньги, не колбаса, не ветчина. Не вычислит, сколько процентов его есть. У кого-то проявляется быстро, у некоторых — постепенно. Надо иметь терпение и ждать, когда прилетит эта птица.
Каждый ли может быть актером? Шекспир сказал, что весь мир — театр, а Сковорода добавил, что каждый играет ту роль, на которую его поставили. А ставит на роль Бог.
Всегда верил в Бога. В церковь редко хожу. Перед сном всегда кладу крест на себя и на подушку. Бабушка этого научила. Когда играл Николая Задорожного в «Украденное счастье», на сцене, ложась в постель, клал на подушку крест, а потом на себя. В советское время в зале это вызвало смех. Теперь смеха нет.
Гордыня — это величайший грех. Но каждый хочет пахнуть фиалкой. Тогда начинается задирание носа. От этого пользы никакой.
Творчество — это сомнение. Его нет — нет прогресса. То же самое в экономике, всюду. Надо сомневаться, смогу это сделать или нет. Когда сам к чему-то приходишь — будешь горд, что сделал это сам, а не за ручку тебя привели. «Здесь стань, здесь так ручку вытащи, здесь так говори» — это уже ремесло, а не творчество.
Когда начинают петь дифирамбы, прекрасно чувствую неискренность. О, думаю, пошло-поехало, так кадилом кадит. Имею самоиронию. О себе больше знаю, чем все вместе взятые. Ложь всегда приятна, а правда глаза колет. Поверишь в эту ложь — начинаешь сам себя обманывать.
Когда-то играл архиерея в фильме Артура Войтецкого «И ныне прославился сын человеческий» по рассказам Чехова «Архиерей» и «Княгиня». На смертном одре мой герой говорит: «Я ниже всех. Какой я архиерей, мне бы быть священником в сельском приходе». Он никогда не говорил «прекрасно». Наибольшая слава у него была «хорошо». Архиерей, который имеет наивысший религиозный сан, обладает монастырями и сотнями тысяч гектаров земли, говорит, что ниже всех. Никогда не задирай носа.
Ребенка можно чему-то научить до 3 лет. После — уже поздно.
Больше хотел научить детей, чтобы были порядочными, не задирали нос. И они никогда не задирали.
«Оболонский» процесс задумал, что на актера нужно учиться пять лет. Это в медицине столько можно учиться. На актера — нормально было, когда четыре. Три хватит, и надо иметь практику.
Некоторые студенты на четвертом курсе сыграли что-то и уже задрали носы. Не понимают, что в театре этого кандзюблення их очень быстро лишат.
Имеешь знания — должен ими поделиться. А не толочь других своим главенством.
Если ты такой умный, помоги еще кому-то понять что-то в этой жизни.
Послевоенные годы помню. А что вчера было, забываю. Есть анекдот про последнюю стадию склероза. Старый господин договорился с красивой женщиной, заплатил ей деньги, она ему дала адрес, подготовилась. Он заходит, она лежит, с бретельками. Встает, начинает его раздевать. Он идет к ней, голенький, и вдруг останавливается. Забыл, чего он пришел. Возвращается, одевается. Она думает, старенький, чего буду мучить — деньги заплатил, пусть идет. Оделся, вышел на улицу. Вспомнил, зачем приходил. Возвращается назад, но забыл адрес.
В детстве, когда кусок хлеба случайно падал на пол, поднимал, обдувал его и клал обратно стол. Так учила бабушка. Это святые элементарные вещи. Такое отношение сохранилось по сей день.
Мои родители работали в оперном театре. С 7 лет в субботу и воскресенье был на балете или опере. «Фауст», музыка Шарля Гуно, текст написал Гете — классика. Не Потап с его «Не люби мои мозги».
Порядок и проблема — это две одесские большие разницы. Когда спросил у российского актера Михаила Ульянова: «Как вы решаете проблемы в театре?» Он был художественный руководитель уже со стажем, а я — молодой. Ульянов ответил: «Театр — это такая субстанция, где проблемы никогда не решаются». Ежедневно утром появляются новые. Глобальных мало, меркантильные — на каждом шагу.
Кто-то умер, но ты должен играть комедию. Выходишь на сцену и играешь комедию. Заходишь за кулисы и плачешь. Собираешь себя, снова выходишь и играешь комедию.
Почему предметом искусства всегда есть человек? Ведь он так и неразгадан. Русский поэт Евгений Винокуров написал: «Мир разложил на части Пикассо. Слеза стекает. Разложить, попробуй». Химический состав можно разложить, но почему она капнула?
Как правильно переживать творческий кризис, я не знаю. Этого, пожалуй, никто не знает.
Мои сны — это мое личное дело.
Чтобы мне понравиться, женщина должна быть такой, как моя жена.
Надо научиться прощать, чтобы создать и сохранить семью.
Женщина может создать мужчину, а может его бросить под ноги. Все, как захочет женщина.
Жена у меня балерина. Когда родился сын, у нее было очень сильное материнское чувство. Она и дальше работала, танцевала, но карьеры уже не делала. Очень сложно, когда карьеру в семье делают двое.
Не знаю, возможно, она сожалеет. Иногда слушает музыку Адольфа Адана из балета «Жизель». Слезы текут. Когда-то танцевала сольный номер в кордебалете, партию Сирени. Музыка идет по радио, она плачет. Я тогда раздеваюсь до плавок и захожу к ней таким Парисом, с бутылкой шампанского. Она тогда сквозь слезы начинает смеяться.
Конфликты сопровождают каждую семью. Из-за них разводятся, а потом локти кусают всю жизнь, чего расстались. С возрастом входишь в другие понятия и понимания. Становишься ближе духовно, по-человечески. В браке нужно уметь вовремя приласкать, погладить, поцеловать. Тогда понимаешь, что у тебя есть ее поддержка, а у нее — твоя.
Когда был молодой, мог надуться, не разговаривать, ссориться. Жена подойдет и скажет: «Иди пообедай, что ты на голодный желудок дуешься. А потом дуйся сколько хочешь». И она меня этим брала, потому что очень быстро отходила.
Не всегда нравился женщинам. Какой-то острый я был, некрасивый. Ну, так к себе относился. В себе не нравилось. Не такой нос, глаза, уши. Никогда не был красив, и теперь не красивый.
Мужчина должен быть интересен. Когда-то во Львове встречался с одной барышней. Она позвонила, сказала, что попала под трамвай. А я влюбленый был, романтический, поехал к ней. Бросил пары, бежал за тем трамваем, на ходу скакал, едва не попал под колеса. Приезжаю к тому особнячка, захожу. Слышу — шум, гам. Тогда было очень модно старым кавалерам искать себе пару — молоденьких, красивых. Эти старые кавалеры лет 40, 45 и она — с бокалом коньячка хохочет. И я тут открываю дверь, зеленый. Она на меня посмотрела и сказала: «Боже, какой ты наивный, ты как на ладони. Тебе видно насквозь. Мужчина должен быть загадочен». И вот я стал загадочный.
Подумал: если она может так обмануть, что попала под трамвай, то что будет дальше? А я ее очень любил. Но вырвал из сердца. Всегда человек познается в беде.
Не знаю, как соблазнить неприступную женщину. Неприступных не соблазнял.
Много не курил, опять начал. Не знаю, взял сигарету, курю.
В Киеве люблю театр Франко, скверик возле него и двор Софийского собора. У нас возле театра сделали фонтан, который не работал более 20 лет. С деревьев идет искусственное пение птиц. Даже такое приятно слушать. Хотя в Киеве, слава Богу, птицы еще поют. Люблю Львов, я там вырос. Люблю ходить по его улочкам, особенно во время дождя. Взял зонт, поднял воротник, галоши надел и пошел под дождем. Сейчас редко так хожу. Но хожу.
О человеке интересно узнавать, какая она — или подлая, например.
Если снова был министром культуры, стал бы им на один день. 26 августа меня назначают, 27 приносят подарки на день рождения, а 28 – пусть увольняют.
Дню рождения радуюсь, потому что приходят друзья. Я никого не приглашаю. Кто помнит, тот приходит. Кто не помнит — честь и хвала.
Лучший день рождения у меня был с мамой. Она родилась в тот же день, что и я, как раз накануне Успения. У меня у стола стоит икона Успения Пресвятой Богородицы, из Почаева.
Никогда не думаю о том, что я — на горе. Я всегда под горой. И все время надо эту гору брать.
Наглых поклонниц не было.
Если твой камень скатился с горы раз, второй, третий — не подходи и не коти его больше. Не надо брать другой. Просто без камня иди на гору. Умный в гору не пойдет. Думаю, что я все-таки хожу. Вся жизнь — это трудности.
Могу быть недоволен, только никогда этого не показываю. Хотя в глазах можно прочитать.
На русском пусть говорят. Каждый имеет право говорить на своем языке.
На сцене заряжаешь сам себя. Не стоит этого ждать от публики или партнера. Когда сам себя не заряжаешь, ты никому не нужен и не интересен.
Нет роли, которую было бы неприятно вспоминать.
«Оскара»? А чего — нет, хотелось бы.
Герой Украины — это приятно. Тебя государство поддержало.
Не жалею, что что-то проходит мимо меня. Как жизнь плывет, так пусть плывет. Рад, что здоров, что могу общаться. Понемногу работаем, в новом сезоне хотим «Гимн демократической молодежи» Сергея Жадана поставить. Очень сложно, потому что это не пьеса, а повесть. А драматургия, как сказала Леся Украинской, — это венец поэзии, высший пилотаж.
Когда качаешься на качелях, надо качаться и ни о чем не думать. Так гораздо проще.
Дневник Богдана Ступки был опубликован в журнале «Страна» № 87 за 09.09.2011.
Залишити відповідь